Сегодняшнее мое письмо с начала года двенадцатое, с начала апреля — второе. Счет я им веду строгий, а с сегодняшнего дня сделаю его еще строже, так как почтовые неисправности самые горькие из всех, и мириться с ними я не мог никогда. Твои письма ко мне доходят аккуратнее, но тоже не без изъянов. Последнее, что я от тебя получил — это открытки от 5 и 10.III и бандероль от 31.III.

Заявление о возвращении тебе всех научных и литературных рукописей, оставшихся у Вл[ад]. Льв[овича], я уже послал по начальству и через некоторое время повторю его по другому адресу. Жаль только, что я не знаю, что именно у тебя осталось и принужден писать наугад. Поэтому очень меня обяжешь, если напишешь, есть ли у тебя: 1) хоть один из двух рукописных экземпляров "Бориса" (мне казалось по прошлым письмам, что один из них ты получила), 2) Лукреций "De rerum natura", книги I, II, V (были в картонной папке в красном шкафу), 3) 1 акт "Балладины" Словацкого — на длинных листках, сшитый (был в письм[енном] столике), 4) Сборник стихов на почтов[ых] листках конторского формата, еще с Барышевских времен в серой бумажной обложке, 5) Черная коленкоровая папка с библиогр[афией] переводов Горация (была в письм[енном] столе, в тумбочке), 6) Черный фанерный ящик с университетскими курсами и на нем папки с курсом методологии перевода, и там же заготовки для будущих работ: переписка Драгоманова-Кулиша, Горленка с разными лицами и прочее. Все это должно было пойти в книжку исследований, кот[орую] я собирался к концу 1936 г. подготовить. Вообще, у меня уже было столько всякого материала, что я каждый год мог бы уже выпускать по хорошей книжке. Хорошей — я говорю в смысле объема.

Ты просишь писать тебе заказные письма. Я иначе и не делаю. Только в марте 20[-го] написал простое, да и то пожалел затем. По крайней мере тебе отдадут вовремя дома. Перевода денежного, о котором ты писала 19 февр[аля] — все еще нет. Отправляла ли ты его? На май денег у меня еще хватит, а на июнь — не знаю, может быть, и нет.

Теперь ответ на все твои вопросы. Почему надо переменить стекла в очках? Да потому, что ты прислала мне не минус 3 диоптрии, а плюс 3, т.е. не близорукие стекла, а дальнозоркие. Я точно предвидел, что письма будут пропадать и написал об этом два или три раза сряду. Для чего мне хочется написать о новых переводах Пушкина? Все для того же, для чего я сижу над "Энеидой" и над журналами — чтобы не деквалифицироваться, во-первых, а во-вторых, в надежде на гонорар. Я был бы счастлив, если бы мог отсюда зарабатывать и знать, что хоть какою-то мерой в силах снять с тебя тягость повседневной заботы.

Об Овидии покамест тебя не прошу, можно подождать, да и с Пушкиным, конечно, дело терпит. Петрарки не ищи. Бог с ним. У меня еще много остается "Энеиды". На днях я подсчитывал, у меня сделано 8100 с небольшим, это значит, остается 1700 с десятками. На очереди окончить XI песню, затем пересмотреть и закончить IХ, и можно начинать переписку начисто последней трети поэмы. Песни 2-5 уже переписаны и чистятся уже по беловику. Буду поэтому очень тебе благодарен, если пришлешь в копии то, что есть у тебя из IХ песни, и попросишь Тамарочку переписать последние два абзаца из английской "Гайаваты" — из вступления, в моим экземпляре отсутствующие. Вступление "introduction" начинается: "should you ack me, whence these storiese...?" А последние стихи, после которых находятся нужные мне два абзаца: "Whether there are sung or spoken; Listen to the Indian legend — To this Song of Hiawatha". Это в общей сложности строк 20.

Если писем не будет долгое время — в мае. месяце, не удивляйся. Это значит весна. Посадочные площадки для самолетов (на льду) не надежны, аэропланное сообщение прервано, и надо ждать навигации. Погода здесь до сегодняшнего дня стояла, а в течение почти месяца очаровательная — солнечная, безветренная. Днем грело, снег во дворе сошел почти совсем, прилетели чайки. По вечерам подмораживало, но не всегда; а 3 и 12 были очаровательные северные сияния. Теперь с ними надо распроститься до осени. Темнеет только в 10 часов вечера, недели три еще — и дождемся белых ночей, — не то, что сияний, но и звезд не увидим до конца июля или начала августа.

За сведения о родственниках спасибо. То, что доктора наговорили о Галочке и Ирочке, может быть, и преувеличено немного. От папы давно ни слуху ни духу. Жду от него письма на днях. Обычно два месяца проходит, пока дождусь от него ответа. Мнения о "Борисе Год[унове]", конечно, не передавай. Что он но в пример лучше "Бесов", "Обвала" и проч[их] рукоделий — это более, чем несомненно. А какого ты мнения о пушкинском "Овидии", которого 22 строки я тебе послал? Что с Вер[ой] Моисеевн[ой] ты не говорила, очень жаль — она бы смогла сообщить тебе о правилах, как пишутся и куда подаются заявление о свидании. Кстати, у меня есть твой акварельный портретик, сделанный с карточки тем же художником, что сделал и карандашный набросок мои, и акварель. Сделан очень приятно. Как бы я благодарен был бы тебе, если бы у тебя нашлась для меня свежая фотография, хотя бы домашняя, Мирного производства. Той, где ты с Котиком, я уже не верю. Да Котик там нехорош. Вот если бы Коля мог с[делать] для меня новый оттиск с негатива "Мошка" — не увеличенного, вроде того, какой есть у тебя — это было бы славно. Но, пожалуй, это уже невозможно. Без этого я обойдусь. Надежды и мечтания в здешнем климате редко когда (у меня, по крайней, мере) вырастают в реальность.

Твое последнее письмо (от 21.III) очень меня растревожило. Я все думаю, что я могу сделать, чтобы ты не томилась бездельем. Но трудно придумать что-нибудь надежное и реальное. Конечно, заявление по начальству я могу послать; конечно, право на труд за тобою, и в нам никто тебе отказать не может, — но твоя характеристика людей верна, что-либо возразить против нее трудно, и затем, я ведь лишен всякой возможности проверить, как принято мое заявление. Но до 1 мая есть еще время подумать. В первых числах мая я буду писать тебе и тогда подробнее сообщу, что намерен сделать я. Не придут ли тебе на помощь наши литераторы с какой-нибудь переводной работой? А как ты насчет преподавания языков, хотя бы?

Мои настроения, пожалуй, лучше твоих: ровнее — работа у меня занимает почти все время, и это отвлекает меня от лишних и тяжелых мыслей.

С тем будь пока здорова и бодра по возможности. Целую крепко.

Получила ли ты письмо, где я писал о своей экипировке, гл[авным] образом о брюках — это было либо в последнем мартовском, или в первом апрельском письме.

Друзьям своим кланяйся.

Пишу тебе первое майское письмо — как видишь, с опозданием. Был мертвый период: перестали ходить самолеты и не было катеров. Позавчера началась навигация: пришел, пробивая ледяную перемычку перед бухтой, первый пароходик, а сегодня уже вся благополучная бухта чиста. Отвечаю тебе сразу на три письма от 17.III, 21,III, и 29.III. Апрельский перевод и бандероль получены также, а сегодня уже висит объявление о посылке. Вечером получу, узнаю, твоя или папина (папа как-то в февральском письме обещал выслать). Твои опасения относительно фурункулеза пока не оправдываются. Правда, раза три за зиму на шее появлялись легкие затверденьица, но каждый раз рассасывались сами, даже без йодовой смазки. Климат Соловецкий меня не удручает. Зима была благоприятная: ровная, снежная, только два раза температура падала до -20, и оба раза ненадолго, ветров не было, два метели только — а с двадцатых чисел марта установилась чудесная солнечная погода — через месяц снега уже не было, а сейчас начинают распускаться кусты и черемуха. Ночи уже белые; с одиннадцати сумерки, хотя заря передвигается по северному горизонту, а с половины второго начинает светать. Но я ко всем этим чудесам привык и засыпаю так же легко, как в темные ночи.

Твое известие, что ты работаешь, очень меня порадовало. Напишите, где, на какой работе, в каких условиях материальных. Мне станет ясно тогда, сколько времени у тебя остается и насколько тебя заполняет (говоря условно) служба.

Ты спрашиваешь, откуда у меня впечатления, что IХ песня у тебя. А это я предположил на основании одного из твоих прошлых писем. Ты писала, что получила песни I, II, VI, VII и VIII, а так к[ак] вторая написана мною не дома, то я и решил, что ты пятую тетрадочку — начало IX песни — сочла за вторую. Впрочем, в официальном заявлении, которое пошло в Киев 17.V, за № 1022, среди неполученных тобою материалов, имея в виду возможность ошибки, я IХ песню упомянул. В настоящее время я работаю над переводом 12-ой — одиннадцатая закончена. Еще месяц-полтора, — я закончу и XII, и тогда до зарезу нужно будет знать, сохранилась песня IX или нет; всю ли ее начинать или только с 349 стиха. Лонгфелловскую балладу я получил и даже перевел: "Фогельвайд, спiвець кохання, — Як покинула грiшний свiт, — В .Вюрцбургу спочив нерушно — Пiд згодою мшистих плит". Месяц-полтора назад я послал тебе новую просьбу о лонгфелловских текстах: последние два абзаца из главы "Introduction", пропущенные редакторами присланного тобою изданьица. Если Тамарочка не откажется, буду очень благодарен. Судьбой рукописей своих я заинтересован очень и в случае надобности готов писать вторично, на этот раз по московскому адресу. По существу, это единственное, что я могу доделывать из задуманного и начатого: для обработки укр[аинского] курса, для книги исследований возможностей нет, — нужно много книг — остаются переводы и заготовки. Кстати, писал ли я тебе, что понемножку привожу в порядок свои мысли по римской литературе. В Киеве я должен был читать краткий курсик для аспирантов — кое-что пересмотрел, передумал, но курс не состоялся и мысли остались не записанными. Теперь я кратко записываю факты и объяснения, кое-что выписываю из книг и уже дошел до Овидия, до Августовских элегических поэтов.

Получила ли ты мое письмо с акварельным моим портретиком? Оно было отправлено около 1.IV. С этим конвертом отправляю тебе твой портрет, сделанный с карточки, он не совсем удачен, кое-что не угадано, но глаза, по-моему, вышли неплохо.

Пересмотрел сейчас конверты и вижу, что на письмо твое 21.III я уже отвечал (не ответил только на твою характеристику "Бесов" в переводе Тычины), но это все равно: на твою оценку не обижаюсь. А вот — как жаль, что ты не написала, что же есть у тебя из "Бориса Годунова". У меня было впечатление, что из 2-ух полных экземпляров, чернового и перебеленного, — ты какой-то один получила. Правильно ли я предполагал или нет? В официальное заявление на всякий случай я "Бориса" занес, пусть ищут второй экземпляр, если даже первый и возвращен.

За Александра Ив[ановича] очень рад. Что докторскую степень ему дали, знаю из газет. Как подвигается его хрестоматия? С каким интересом я бы работал теперь для нее. Здесь получены новые хрестоматии: по средневековой литературе Запада-Шор и по русской литературе — Гудзия. Посмотрел я первую — стихи Архипиита переданы скверно. Зато хороши спутники Данте (сонеты Каваль-канте и Чино ди Пистойя). А Архипиита (Poeta maximus — Utar contra vilia) —у меня было лучше, жаль только — не окончено. Вот бы теперь за него взяться.

Но пожалуй, надо кончать. Допишу после обеда. Не знаю, как ты переносишь мои литературные экскурсы, но для меня писать о себе — это писать гл[авным] обо[азом], что я читаю или пишу. Все остальное укладывается буквально в несколько строк. Итак, до вечера.

Вчера я замотался вечером с посылкой, пришло их сразу множество, и не успел дописать. Дописываю сегодня. Получил от тебя книги. Изданы они великолепно, может б[ыть], даже с излишней роскошью, ежели принять во внимание невысокий уровень словесной культуры и чрезвычайную слабость, почти полное отсутствии сопроводительного материала. Работать над ними буду непременно. Но, конечно знай я, что это такая тяжесть, я бы даже и не заикался о присылке этих страшных вещей. Заранее отказываюсь от Овидия, испанской и немецкой грамматик; постараюсь тебя просьбами о книгах тревожить только в случаях крайней необходимости.

Деньгами, я теперь обеспечен, думаю, до августа месяца включительно, что у меня на счету — в точности не знаю. Очки для смены стекол постараюсь тебе прислать, как и то, что есть у меня лишнего из белья. По линии носильного у меня, как и в Барышевские времена, кризис с брюками — но я об этом писал тебе, какие-нибудь самые простые, грубошерстные, дешевые предельно, выручили бы мена на все 100% . Был бы очень тебе благодарен, если бы ты (если у тебя есть еще возможность) включила в посылку несколько бритвенных ножей (3-4), несколько перьев (хотя бы № 36, из киевской продукции ты прислала мне великолепнее, или "пионеров" — они же "Nadia" (французское их название), или тех, что прислала последний раз, только никелированных, несколько тетрадей или четвертушечных блокнотиков в тетрадочных обертках — в клеточку. О съестном не пишу, ты знаешь все. Буду еще писать еще 20 мая. Если к тому времени придет продуктовая посылка, напишу слова два а качестве корректива.

Ну вот и все, что написалось. Прости, если сегодняшняя дописка кратка. Тороплюсь бросить письмо в ящик. Следующий раз напишу подробнее о пушкинском двухтомнике, которому я, несмотря на его размеры, обрадовался как новой теме для работы — прежде всего. С тем пока будь здорова, пиши, не забывай. Целую крепко. А что не увидимся в этом году, не печалься. Верь мне, что я чувствую себя неплохо. Не устроиться ли тебе на жел[езной] дороге, тогда бы поездка твоя удешевилась и можно было подумать о свидании конкретнее. Кланяйся своим друзьям.

После писем твоих, полученных в начале сентября (от июля месяца), я не получал ничего. Последнее письмо твое — от 5 августа. Бандеролей нет давным-давно. В чем дело, не могу еще сообразить.

Здоровье мое в состоянии хорошем. Ни сердце, ни фурункулез о себе не напоминают. Ничего нового по сравнению с тем, о чем я писал тебе 4.IX.1937 [г.] — нет.

Жаль, что совершенно нельзя надеяться, что письмо поспеет [к 30]. Мне бы так хотелось, чтобы ты получила его к 30/X, и я мог послать тебе поздравления с твоим праздником. Когда теперь мы проведем его вместе? Желаю тебе благополучия материального и душевного спокойствия, насколько оно вообще возможно. Пусть хоть этот день будет для тебя перерывом в трудах и хлопотах, проведенным среди близких сердцу. Верочку поздравь от моего имени тоже. Будешь писать, расскажи, как провела свой день.

Погода у нас уже осенняя. Рано темнеет. Темные ночи. [Идут] дожди. Числа десятого было безоблачно и довольно холодно. Луны не было и около часу ночи разыгралось довольно яркое северное сияние, кажется, первое в этом сезоне. Переливов радужных не было, но зеленый луч один я видел — а на севере висела довольно длинная, белая, извивающаяся лента, — 13 был первый осенний заморозок утром. Затем потеплело, стало облачно и дождливо. Я хожу в одном пиджаке и только вечером надеваю пальто. Для 65° параллели климат благодатный!

Занятия мои идут в прежнем порядке. Все тот же Вергилий (до конца XII песни осталось совсем немного), все тот же Лонгфелло, Шекспир все еще ожидает очереди. Читал в последнее время Бальзака философские повести — "В поисках абсолюта хороша, но все остальное — посредственно. Зато с большим удовольствием прочел Фильдинга "Тома Джонса-найденыша". Очень умно, весело, живо, даже в морализаторских рассуждениях, не в пример Теккерею [закреслене речення].

Из новых моих аппетитов, о которых я писал тебе, кажется, проявился по-настоящему только один. Я почти ежедневно сижу час-другой над итальянской грамматикой. Это совсем не трудно, за исключением глагола — много помогает латынь, несколько меньше французский. Очень жалею, что нет со мной испанской грамматики, хотя бы такой, какая была в испанско-русском словаре. Помнишь, в таком желтом коленкоровом переплете? Их можно учить параллельно. Латинская основа в них изменяется по-разному, так что спутать и перемешать нельзя. Вообще, как мало я имел времени и как мало предприимчив был до сих пор что не удосужился по-настоящему заняться исторической грамматикой латинского и романских языков. Уже мог бы читать "Божеств[енную] Комедию" и Тирсо де Молину в оригинале.

В материальном отношении до сих пор я чувствовал, себя хорошо, но как будет теперь, по временам начинаю задумываться. Мой чай вышел, деньги скоро окончатся. От июльской посылки осталось всего-навсего 5 кубиков магги. Приварков у меня нет давно, но пока деньги не вышли окончательно, я иногда покупаю творог, перетираю его с повидлом и получается великолепное питательное прибавление к чаю.

Если будешь посылать посылку, вложи туда немного бумаги (тетрадок), черных ниток и штопок (клубочек маленький) для носков. О продуктах не пишу. Все благо.

Настроения мои сразу тогда взбодрятся, хотя вообще они у меня падают чрезвычайно редко. Довольствуюсь я весьма немногим, а живу в работе, в мыслях и книге. Помнишь, как в 1918 году ты или Анюта определяли мой характер по почерку, носили к графологу — и тот, помнится, что-то в этом роде определил.

Кстати, в посылку теперь можно вкладывать и газеты — отдельно, не используя их как оберточный материал — и №№ журналов. Может б[ыть], ты попробуешь прислать несколько 2 № "Литературной газеты" в посылке?

Из киевских газет я имею возможность правильно следить за "Коммунистом" — но там очень мало новостей о литературной и культурной жизни; другой же газетный материал меня, как ты знаешь, интересует мало: я устаю за ним следить. "Социалистический Киев", я видел здесь 5 №. Он мне не особенно интересен; я уже, кстати, и рассмотрел его обстоятельно.

Что ты знаешь о папе? Как Анюта и Галочка? Пиши и не забывай, милая. Это мое письмо 20 с начала года. Посланы тебе письма: в августе — 2; в сентябре посылаю второе. Следующее будет в начале октября. Если можешь, не оставляй меня без денег.

Будь здорова и бодра. Напиши, когда пришло к тебе это письмо. К 30-му в этом я почти не сомневаюсь, оно не придет, наверное. Целую крепко. Кланяйся.

Только сейчас вспомнил. К зиме из носильных вещей мне понадобятся калоши. Иначе достанется валенкам. Папа в 35 году купил 11 номер — с подъемом высоким — как раз для валенок. Пришлось впору. — Ну, вот и все. Еще раз — до свиданья. Будь здорова и благополучна.